Следует специально подчеркнуть, что медведь, как и Никола, повсеместно выступает в функции покровителя скота (см., например: Зеленин, 1914—1916, с. 163, 751; Зернова, 1932, с. 40—41; Шереметева, 1930,с. 64—65; Веселовский, 1883, с. 450; и т. п.). Именно поэтому в обряде опахивания селения, совершаемом при падеже скота, могут носить медвежью голову (Зеленин, 1914— 1916, с. 1204); характерно, что в качестве ее функционального эквивалента в других местах фигурирует икона св. Власия, также соотнесенного с Волосом (Максимов, XVII, с. 57; Максимов, XVIII, с. 269, примеч. 1; Снегирев, 1861; Снегирев, III, с. 156; Снегирев, 1831—1834, IV, с. 103; Терещенко, VI, с. 40; Афанасьев, I, с. 566, 696—697; Диттель, 1898, с. 205; А. Иванов, 1900, с. 113—114; Ал. Попов, 1883, с. 115; Ал. Попов, 1883а, с. 93; Зеленин, 1914—1916, с. 744, 960); данный обряд к тому же и может быть приурочен ко дню св. Власия (Терещенко, VI, с. 38; И. Сахаров, VII, с. 12; Думитрашков, 1876, с. 50; Чичеров, 1957, с. 224), ср. также упоминание св. Власия в обрядовой песне, исполняемой при опахивании селения (Бессонов, VI, с. 47, № 548; Городцов и Броневский, 1897, с. 188; Журавлев, 1979, с. 115—116). Вместе с тем в аналогичной функции может выступать при опахивании селения и икона Николы (Городцев и Броневский, 1897, с. 187).

Амулеты из медвежьей головы, а также медвежьих лап и медвежьей шерсти повсеместно рассматриваются вообще как средство, призванное охранить скот и способствовать его размножению (Добровольский, 1897, с. 378; Зеленин, 1914—1916, с. 163, 751; Зернова, 1932, с. 49; Черепнин, 1929, с. 88, 92; Афанасьев, I, с. 390; Терещенко, VI, с. 38—39; ср.: Попова и Виноградов, 1936, с. 82; Шереметева, 1930, с. 64—65; Штернберг, 1936, с. 390).

В плане соотнесенности Николы с лешим (медведем) исключительно показательно представление обезногости (одноногости) и слепоте (кривизне) Николы, которое находит отражение в фольклоре. Ср., например, украинскую дразнилку, мифологическое происхождение которой не оставляет никакого сомнения: “Мыколай — хром, убьет тебя гром!” (П. Иванов, 1897, с. 72). Мотив хромоты в этом тексте не менее значим, чем мотив поражения от грома, и в сущности несет ту же информацию: хромоногость (в частности, беспятость), одноногость, безногость мифологического персонажа, как правило, содержит указание на генетическую соотнесенность со змеем (Лаушкин, 1970; Лаушкин, 1973, с. 259 110; Иванов и Топоров, 1970, с. 362; Иванов и Топоров, 1974, с. 100, 167, 223, 232; Иванов и Топоров, 1975, с. 56—57, 58—59, 68; Топоров, 1976, с. 6).

Тем самым оба мотива данного текста находят соответствие в исходных признаках противника Бога Громовержца. Аналогичный мотив (хромота Николы) может быть усмотрен и в вологодской “Легенде об иконе Николая Чудотворца”, где говорится о том, как поотпиливает ноги у иконы Николы, чтобы заставить ее остаться на прежнем месте (поскольку икона эта дважды перед тем уходила на новое место); в наказание за это попа поражает слепота, от которой он спасается покаянием; после покаяния на иконе оказались ангелы, написанные масляными красками (Гос. музей этнографии, фонд Тенишева. Вологодская губерния, разд. Ж, п. 243;

Соотнесенность лешего с Волосом прослеживается в целом ряде аспектов. Знаменательно, в частности, следующее поверье (зафиксированное в Вятской губернии), где именно леший заменяет Волоса в функции противника Бога Грозы: “Если от молнии разорвет дерево или загорится что-нибудь, то верят и говорят, что тут скрывался „лесной" или „он"” (Зеленин, 1914—1916, с. 412), или сибирская легенда о борьбе Ильи-пророка с лешим: леший шьет шубу, а Илья пускает в него громовую стрелу: “деревину ращепило на кусочки, а лешак увернулся и убег с шубой” (Макаренко, 1913, с. 98—99; о ритуальном значении шубы в связи с культом Волоса см. специально ниже, § III.5.4). Не менее характерно представление лешего в образе золотого (или медного, бронзового) человека, которое объясняется ввиду соотнесенности Волоса с золотом (см. об этом выше, § III.3.1); это же представление может быть усмотрено и в образе красного лешего, которого призывают при гадании (как уже неоднократно упоминалось выше, красный цвет может фигурировать как заменитель золотого).

Образ лешего с золотыми рожками (Макаров, I, с. 13: Афанасьев, II, с. 332) находит соответствие в представлении о золотых рожках на голове змеиного царя (Афанасьев, II, с. 544— 545; Богданович, 1895, с. 33; ср.: Шейн, III, с. 486). Леший-деньгоносец, из носа которого сыпятся деньги (Древлянский, 1846, с. 8; Добровольский, 1908, с. 8; Афанасьев, I, с. 93—94; ср. также; Афанасьев, II, с. 344, 372, 544; Шейн, III, с. 308), ближайшим образом соответствует змею-деньгоносцу (о котором см. выше, § III.3.1): о неожиданно разбогатевшем человеке говорят, что ему змей таскает деньги (см., например: Максимов, XVIII, с. 231, примеч. 1; ср. также экскурс XV) либо что он подружился с лешим (Афанасьев, I, с. 94).


Иное дело, когда контакт с параллельным миром ритуально регламентирован. В этом случае сидение человека на пне обеспечивает достижение им желаемой цели: «... сидит пастух на осиновом пне, а перед ним целая артель врагов, а посередине один такой большой-болыной.

Лесовой ему, подумавши, и говорит: “Бери вот этого, кривого, он тебе послужи”» [18], т.е. поможет пасти в лесу коров в соответствии с заключенным договором.
С воззрениями на пень сопоставимы представления о колоде/колоди- не, и прежде всего о вырванном с корнями дереве или о толстом стволе упавшего дерева. Обильный такими колодами, заваленный буреломом лес, именуясь колодливым, колодистым, символизирует царство смерти. В контекст, определяемый подобным лесом, наиболее органично вписывается леший, в чьем образе есть признаки и предка, и покойника: «... дядька, - говорит, - болыпущий-болыпущий.

Ящер - существо, заглатывающее людей и обитающее под землей, хорошо известный сюжет угорских урало-обских сказок. У угро-самодийских народов Сибири ящер известен и как зверь-мамонт, чаще всего обитающий под землей.

Судя по находкам на селище Володин Камень I, в Пермском зверином стиле образ ящера связывался с подземным миром (хозяин) и, по мнению видного пермского историка и археолога, доктора исторических наук А.М. Белавина, может рассматриваться, в том числе, и как олицетворение духа-покровителя. В атласе А. Спицына "Шаманские изображения" (1900) приведено свыше сотни рисунков "чудских образков" с изображением ящеров.

Несмотря на то, что мир в славянском язычестве мыслился как единая структура, единая община, в мифологии представлялся, в частности, в виде одного яйца (возможно, этот образ имеет общеиндоевропейские истоки, т.к. такое же представление мы находим у многих народов), древние славяне делили его на части. Наиболее простым было деление на мир мертвых и живых, но мы рассмотрим более подробно четырехчастное деление - небо, средний мир, подземный мир, Центр, соединяющий эти миры.

Подобная структура имеет параллели во многих религиозных традициях, но в разных формах.
Особенно показателен в этом связи анализ Б.А.Рыбаковым в своем знаменитом труде "Язычество древних славян" взаимосвязи славянских верований и пермского шаманизма . Как и в других вариантах шаманизма, в последнем присутствует мотив путешествия шамана по мирам Вселенной. Находясь в экстатическом трансе, он в поисках колдовской силы, опускается в нижний мир с его реками и болотами. В этом нижнем мире присутствует подземное божество. Так, на пермских бляшках изображен ящер, достаточно распространенный образ водного и подземного бога.

Марена часто показывается верхом на (белой/черной) лошади - такой вывод следует на основании анализа образа мифологических персонажей, тождественных Ей: укр. «Смерть на бiлiм коньови з косою летить, лишь половiн з рота сапає» (Зинчук 19, № 31), блр. «Прияжжая баба-яга ис прогуляньня на кабылицы-сивицы» (Романов 3, № 37), словац. «Ježibaba na koňa a za nimi!» (Wollman 2, № 215), На Бахмативщине холера – «панi в бiлому вбраннi, на сивому конi» (Порiцька, С. 127), у болгар считается, что Чума ездит верхом, отсюда выражение: «Черна чума на бял кон» – «Черная чума на белом коне» (Попов 1994, С. 83), у поляков «чучело Мажанны садили на коня и весь народ провожал ее до ближайшей воды. Однако куклу тут называли gaikem» (Pośpiech, s. 160). И т.д.


Баба Марта - западный аналог Морены. Часть 1.
«Ритуальное расставание» с мартовской нитью, при котором ее вывешивают на дерево или подбрасывают в воздух, связано, по утверждению А.А. Плотниковой, с ритуальным «одариванием» мартовской нитью первой прилетевшей птицы. Цель – сохранение (приобретение) красоты и здоровья и привлечение удачи. Румыны и болгары часто вешали мартовскую нить на ветку розового куста. Также мартовские нити вешали на ветви шиповника, терновника, вишни, черешни, абрикоса и др. У румын, молдаван и болгар зафиксирован обычай, согласно которому, впервые в марте увидев аиста, ребенок должен снять мартовскую нить, бросить ее вслед аисту (рум.) или «навстречу солнцу» (болг.) и сказать: «Возьми себе черноту, дай мне белизну. Это действие также было направлено на сохранение красоты (на избавление от веснушек и пятен на лице). У болгар в окрестностях Русе дети, впервые увидев цаплю, подбрасывали мартовскую нить «к солнцу» и говорили: На на тебе мартеница, а дай на мене здраве. В Хасковско девушки, впервые весной увидев ласточку, снимали с шеи мартовскую нить, «чтобы шея была тонкой, как у ласточки». Интересно, что в тех же краях девушки снимали мартеницу с кос, впервые увидев змею – «чтобы косы были длинными, как змеи». В Дебарце (западная Македония) дети, бросая мартовскую нить вслед первой ласточке (или аисту), кричали: На ти ластоjце мартинка, да ми даjш кошула [На тебе мартинку, а мне дай рубашку].

По поверью на месте современной Москвы - Марина роща -1000 лет назад находился глухой лес, в центре которого существовало языческое капище, посвященное Богине Маре (Морене) .
Марья Атаманша была простой крестьянской девушкой, жившей в деревне, расположенной по соседству недалеко от леса (Марьина роща). У нее был возлюбленный жених боярский слуга Илья, летом на праздник Николы Вешнего они должны были обвенчаться. Однако на Марью положил глаз хозяин здешних мест боярин Федор Голтяй, он нарямую сказал Илье, что силой заберет Марью себе. «Не бывать этому»- ответил ему Илья. Голтяй был в не себя. Как холоп посмел поднять голос на своего хозяина! Но наказывать не стал, у боярина появилась другая мысль. Через несколько дней Марья по совету местных старух решилась совершить отворот. Подойдя к хозяйскому дому Марья произнесла заклинание и бросила под деревянный сруб соломенную куклу.

«Mara by tia wziata!» (Мара (Смерть) тебя возьми!) – такое заклятие бытовало среди Карпатских славян. У белорусов: «Штоб цябе змарнявало!» (Чтоб тебя сгубило!). Чехи совсем до недавнего времени говорили: «Proti Morene neni korene» (Против Морены (Смерти) нету лекарств), когда же кто-либо умирал, принято было говорить: «Morena na nej sahla» (Морена на него сошла). В «Краледворской рукописи», в песне под названием «Забой и Славой» есть такие строки:

Так и нашим жёнам и ребятам
Жить велел, и каждому он мужу
По одной велел держать подруге
На пути с Весны и до Мораны



В другой песне из того же источника, под названием «Честмир и Власлав», говорится:
Закипела битва между ними –
И Власлав на землю повалился.
По земле катается он страшно,
В бок и в зад, а справится не может:
На покой зовёт его Морена;

Кровь из тела крепкого струится…В оригинале же, на чешском языке, эти строки выглядят так: «Morena jej sypase v noc crnu...» (Морена его ведёт в ночь черную (Навь)).